Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок;
Там друг невинных наслаждений
Благословить бы небо
мог.
Господский дом уединенный,
Горой от ветров огражденный,
Стоял над речкою. Вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мелькали сёлы; здесь и там
Стада бродили по лугам,
И сени расширял
густыеОгромный, запущенный сад,
Приют задумчивых дриад.
А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б
мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В
густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз
мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой
густой пеленою, что я долго не
мог осмотреться; у огня сидели две старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях.
Будет, будет бандурист с седою по грудь бородою, а
может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый старец, вещий духом, и скажет он про них свое
густое, могучее слово.
Хотя б уж ты в окружности росла,
Густою тению ветвей моих покрытой,
От непогод бы я быть
мог тебе защитой...
Утренняя роса еще оставалась внизу на
густом подседе травы, и Сергей Иванович, чтобы не
мочить ноги, попросил довезти себя по лугу в кабриолете до того ракитового куста, у которого брались окуни. Как ни жалко было Константину Левину мять свою траву, он въехал в луг. Высокая трава мягко обвивалась около колес и ног лошади, оставляя свои семена на мокрых спицах и ступицах.
Всех подстреленных уток мы, конечно, не достали: легко подраненные ныряли; иные, убитые наповал, падали в такой
густой майер, что даже рысьи глазки Ермолая не
могли открыть их; но все-таки к обеду лодка наша через край наполнилась дичью.
Купец вручил приказчику небольшую пачку бумаги, поклонился, тряхнул головой, взял свою шляпу двумя пальчиками, передернул плечами, придал своему стану волнообразное движение и вышел, прилично поскрипывая сапожками. Николай Еремеич подошел к стене и, сколько я
мог заметить, начал разбирать бумаги, врученные купцом. Из двери высунулась рыжая голова с
густыми бакенбардами.
Вьюга бушевала все так же яростно, тучи снега казались тяжелее,
гуще,
может быть, потому, что день стал светлее.
Дым в зеркале стал
гуще, перекрасился в сероватый, и было непонятно — почему? Папироса едва курилась. Дым краснел, а затем под одной из полок вспыхнул острый, красный огонь, — это
могло быть отражением лучей солнца.
Но вот снова явился этот большой человек с роскошнейшей, светловолосой
густой бородищей, ей
мог бы позавидовать Варавка.
Самгину показалось, что глаза Марины смеются. Он заметил, что многие мужчины и женщины смотрят на нее не отрываясь, покорно, даже как будто с восхищением. Мужчин
могла соблазнять ее величавая красота, а женщин чем привлекала она? Неужели она проповедует здесь? Самгин нетерпеливо ждал. Запах сырости становился теплее,
гуще. Тот, кто вывел писаря, возвратился, подошел к столу и согнулся над ним, говоря что-то Лидии; она утвердительно кивала головой, и казалось, что от очков ее отскакивают синие огни…
— Да я — не сомневаюсь, только поздновато он почувствовал, что не
может молчать. Впрочем, и Лев Толстой долго не
мог, —
гудел ‹он›, не щадя свой бас.
Минуты две никто не
мог заглушить голос, он звучал, точно бубенчик, затем его покрыл
густой и влажный бас...
Всюду ослепительно сверкали огни иллюминаций, внушительно
гудел колокол Ивана Великого, и радостный звон всех церквей города не
мог заглушить его торжественный голос.
— Умирает, — сказала она, садясь к столу и разливая чай.
Густые брови ее сдвинулись в одну черту, и лицо стало угрюмо, застыло. — Как это тяжело: погибает человек, а ты не
можешь помочь ему.
Именно это чувство слышал Клим в
густых звуках красивого голоса, видел на лице, побледневшем,
может быть, от стыда или страха, и в расширенных глазах.
По горе, между
густой зеленью, местами выбегали и опять прятались тропинки, по которым, казалось,
могли бы ползать разве муравьи; а кое-где выглядывала угрюмо из травы кучка серых камней, образуя горб, там рытвина, заросшая кустами.
Станет тебя терновник царапать,
густой орешник заслонять дорогу — ты все иди; и как придешь к небольшой речке, тогда только
можешь остановиться.
Россия так глубоко вовлечена в самую
гущу мировой жизни, что никакая русская лень и инерция не
могут уже отклонить ее от решения основных задач своей истории.
А там, без четверти в пять часов, пробирался к беседке Тушин. Он знал местность, но, видно, давно не был и забыл, потому что глядел направо, налево, брал то в ту, то в другую сторону, по едва заметной тропинке, и никак не
мог найти беседки. Он остановился там, где кусты были чаще и
гуще, припоминая, что беседка была где-то около этого места.
При М. М. Хераскове была только одна часть, средняя, дворца, где колонны и боковые крылья, а
может быть, фронтон с колоннами и ворота со львами были сооружены после 1812 года Разумовским, которому Херасковы продали имение после смерти поэта в 1807 году. Во время пожара 1812 года он уцелел, вероятно, только благодаря
густому парку. Если сейчас войти на чердак пристроек, то на стенах главного корпуса видны уцелевшие лепные украшения бывших наружных боковых стен.
Верхний полукруг окна осветился выглянувшей из-за облака луной, снова померк… Часы бьют полночь. С двенадцатым ударом этих часов в ближайшей зале забили другие — и с новым двенадцатым ударом в более отдаленной зале
густым, бархатным басом бьют старинные английские часы, помнящие севастопольские разговоры и,
может быть, эпиграммы на царей Пушкина и страстные строфы Лермонтова на смерть поэта…
От гнуса
может быть только 2 спасения: большие дымокуры и быстрое движение. Сидеть на месте не рекомендуется. Отдав приказ вьючить коней, я подошел к дереву, чтобы взять ружье, и не узнал его. Оно было покрыто
густым серо-пепельным налетом — все это были мошки, прилипшие к маслу. Наскоро собрав свои инструменты и не дожидаясь, когда завьючат коней, я пошел по тропинке.
— Нет, здесь,
может быть, нельзя было б и говорить. И, во всяком случае, маменька стала бы подозревать. Нет, лучше так, как я вздумала. У меня есть такой
густой вуаль, что никто не узнает.
Мы не имеем прямого понятия о времени ангелов, однако косвенно
можем заключить, что ангельское время концентрированнее,
гуще, нежели пористое, медленное время человека, чем и обусловлена возможность продолжительного исторического процесса.
Вдруг радиус моего кругозора стал быстро сокращаться: навалился
густой туман. Точно стеной, отделил он меня от остального мира. Теперь я
мог видеть только те предметы, которые находились в непосредственной близости от меня. Из тумана навстречу мне поочередно выдвигались то лежащее на земле дерево, то куст лозняка, пень, кочка или еще что-нибудь в этом роде.
Там были болота и тьма, потому что лес был старый и так густо переплелись его ветви, что сквозь них не видать было неба, и лучи солнца едва
могли пробить себе дорогу до болот сквозь
густую листву.
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу не по старинным обычаям, но, когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре, как бы застыла на месте, слова не
могла ответить… «В трубы трубят, в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее одну, из-за
густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
Наша гимназия была вроде той, какая описана у меня в первых двух книгах «В путь-дорогу». Но когда я писал этот роман, я еще близко стоял ко времени моей юности. Краски наложены, быть
может,
гуще, чем бы я это сделал теперь. В общем верно, но полной объективности еще нет.
Могло, однако, случиться так, что я не только не завяз бы в самую
гущу журнального дела, но, быть
может, надолго бы променял жизнь петербургского литератора на жизнь в провинции.
И в следующую за тем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не
могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была
гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.
В одной деревне стала являться мара… Верстах в сорока от нашего города, за
густым, почти непрерывным лесом, от которого, впрочем, теперь, быть
может, остались жалкие следы, — лежит местечко Чуднов. В лесу были рассеяны сторожки и хаты лесников, а кое — где над лесной речушкой были и целые поселки.
Мелодическое погромыхивание в тон подобранных бубенчиков и тихая качка тарантаса, потряхивающегося на гибких, пружинистых дрогах, в союзе с ласкающим ветерком раннего утра, навели сон и дрему на всех едущих в тарантасе. То
густые потемки, то серый полумрак раннего утра не позволяли нам рассмотреть этого общества, и мы сделаем это теперь, когда единственный неспящий член его, кучер Никитушка, глядя на лошадей, не
может заметить нашего присутствия в тарантасе.
Миропа Дмитриевна решительно не
могла отвести от него глаз; он никогда еще не производил на нее такого сильного впечатления своей наружностью:
густые эполеты майора живописно спускались на сукно рукавов; толстая золотая цепочка от часов извивалась около борта сюртука; по правилам летней формы, он был в белых брюках; султан на его новой трехугольной шляпе красиво развевался от дуновения легкого ветерка; кресты и медали как-то более обыкновенного блистали и мелькали.
Долго ли спал Михаил Андреевич, он и сам не
мог припомнить. Его разбудил
густой звук колокола. Он открыл глаза. Перед ним стоял послушник.
— Свисток-то? А я тебе вот што скажу: лежу я это утром, а как он
загудит — и шабаш. Соскочу и не
могу больше спать, хоть зарежь. Жилы он из меня тянет. Так бы вот, кажется, горло ему перервал…
Юная мать смолкла, и только по временам какое-то тяжелое страдание, которое не
могло прорваться наружу движениями или словами, выдавливало из ее глаз крупные слезы. Они просачивались сквозь
густые ресницы и тихо катились по бледным, как мрамор, щекам. Быть
может, сердце матери почуяло, что вместе с новорожденным ребенком явилось на свет темное, неисходное горе, которое нависло над колыбелью, чтобы сопровождать новую жизнь до самой могилы.
Максим покачивал головой, бормотал что-то и окружал себя особенно
густыми клубами дыма, что было признаком усиленной работы мысли; но он твердо стоял на своем и порой, ни к кому не обращаясь, отпускал презрительные сентенции насчет неразумной женской любви и короткого бабьего ума, который, как известно, гораздо короче волоса; поэтому женщина не
может видеть дальше минутного страдания и минутной радости.
Мальчуган смотрит на меня и тихонько посмеивается. Я нахожусь в замешательстве, но внутренно негодую на Гришу, который совсем уж в опеку меня взял. Я хочу идти в его комнату и строгостью достичь того, чего не
мог достичь ласкою, но в это время он сам входит в гостиную с тарелкой в руках и с самым дерзким движением — не кладет, а как-то неприлично сует эту тарелку на стол. На ней оказывается большой кусок черного хлеба, посыпанный
густым слоем соли.
Мы протолкались сквозь
гущу студентов и стали в первом ряду. Но ректор проявил большую осторожность, — а
может, и мягкость душевную: студентам не было предложено подписаться.
Мог ли я при этом думать еще о каких-нибудь кладах, — тех ли, которые прятались под
густою мглою деревьев, тех ли, которые покоились под одною со мною кровлею?
Каждый новый шаг грозит, что коробка оборвется и осыплет его преступлениями. Хотя в столичных захолустьях существует множество ворожей, которые на
гуще и на бобах всякую штуку развести
могут, но такой ворожеи, которая наперед угадала бы: пройдет или не пройдет? — еще не народилось. Поэтому Ахбедный старается угадать сам. Работа изнурительная, жестокая. Напуганное воображение говорит без обиняков:"Не пройдет!" — но в сердце в это же время закипает робкая надежда:"А вдруг… пройдет!"
Казалось, никакое великодушное чувство, никакая мысль, выходящая из круга животных побуждений, не
могла проникнуть в этот узкий мозг, покрытый толстым черепом и
густою щетиной.
Впрочем,
может быть, все к лучшему. Вероятнее всего, вы, неведомые мои читатели, — дети по сравнению с нами (ведь мы взращены Единым Государством — следовательно, достигли высочайших, возможных для человека вершин). И как дети — только тогда вы без крика проглотите все горькое, что я вам дам, когда это будет тщательно обложено
густым приключенческим сиропом…
Стоя под ее низкими,
густыми ветвями, я
мог хорошо видеть, насколько позволяла ночная темнота, что происходило вокруг; тут же вилась дорожка, которая мне всегда казалась таинственной: она змеей проползала под забором, носившим в этом месте следы перелезавших ног, и вела к круглой беседке из сплошных акаций.
— Да, я недурно копирую, — отвечал он и снова обратился к Калиновичу: — В заключение всего-с: этот господин влюбляется в очень миленькую даму, жену весьма почтенного человека, которая была, пожалуй, несколько кокетка,
может быть, несколько и завлекала его, даже не мудрено, что он ей и нравился, потому что действительно был чрезвычайно красивый мужчина — высокий, статный, с этими
густыми черными волосами, с орлиным, римским носом; на щеках, как два розовых листа, врезан румянец; но все-таки между ним и какой-нибудь госпожою в ранге действительной статской советницы оставался salto mortale…
И все тут
гуще и
гуще завеялось, и я лишь один сижу, да и то не знаю, долго ли утерплю, потому что не
могу глядеть, как она на гусарову шапку наступает…
— Это все ничего не значит, — начал он, лениво и мягко выпуская слово за словом из-под
густых, вверх по-гусарски закрученных седых усов. — Я, что вы насчет того света для самоубийцев говорите, что они будто никогда не простятся, не приемлю. И что за них будто некому молиться — это тоже пустяки, потому что есть такой человек, который все их положение самым легким манером очень просто
может поправить.